Лиса и журавль
Лиса с журавлем подружились.
Вот вздумала лиса угостить журавля, пошла звать его к себе в гости:
- Приходи, куманек, приходи, дорогой! Уж я тебя угощу.
Пошел журавль на званый пир.
Пошел журавль на званый пир.
А лиса наварила манной каши и размазала по тарелке.
Подала и потчевает:
- Покушай, голубчик-куманек, - сама стряпала.
Журавль стук-стук носом по тарелке, стучал, стучал - ничего не попадает!
- Покушай, голубчик-куманек, - сама стряпала.
Журавль стук-стук носом по тарелке, стучал, стучал - ничего не попадает!
А лисица лижет себе да лижет кашу, так все сама и съела.
Кашу съела и говорит:
- Не обессудь, куманек! Больше потчевать нечем.
Журавль ей отвечает:
- Спасибо, кума, и на этом. Приходи ко мне в гости.
На другой день приходит лиса к журавлю, а он приготовил окрошку,
- Не обессудь, куманек! Больше потчевать нечем.
Журавль ей отвечает:
- Спасибо, кума, и на этом. Приходи ко мне в гости.
На другой день приходит лиса к журавлю, а он приготовил окрошку,
наклал в кувшин с узким горлышком, поставил на стол и говорит:
- Кушай, кумушка. Право, больше нечем потчевать.
Лиса начала вертеться вокруг кувшина.
Лиса начала вертеться вокруг кувшина.
И так зайдет, и этак, и лизнет его, и понюхает-то - никак достать не может:
не лезет голова в кувшин.
А журавль клюет себе да клюет, пока все не съел.
- Ну, не обессудь, кума! Больше нечем угощать.
Взяла лису досада.
А журавль клюет себе да клюет, пока все не съел.
- Ну, не обессудь, кума! Больше нечем угощать.
Взяла лису досада.
Думала, что наестся на целую неделю, а домой пошла - несолоно хлебала.
Как аукнулось, так и откликнулось.
С тех пор и дружба у лисы с журавлем врозь.
С тех пор и дружба у лисы с журавлем врозь.
Вот и сказке Лиса и журавль конец, а кто слушал - молодец!
Источник:http://azku.ru/russkie-narodnie-skazki/lisa-i-zhuravl.html
Источник:http://azku.ru/russkie-narodnie-skazki/lisa-i-zhuravl.html
Федорино горе.
Скачет сито по полям,
А корыто по лугам.
За лопатою метла
Вдоль по улице пошла.
Топоры-то, топоры
Так и сыплются с горы.
Испугалася коза,
Растопырила глаза:
"Что такое? Почему?
Ничего я не пойму".
Но, как чёрная железная нога,
Побежала, поскакала кочерга.
И помчалися по улице ножи:
"Эй, держи, держи, держи, держи, держи!"
И кастрюля на бегу
Закричала утюгу:
"Я бегу, бегу, бегу,
Удержаться не могу!"
Вот и чайник за кофейником бежит,
Тараторит, тараторит, дребезжит...
Утюги бегут покрякивают,
Через лужи, через лужи перескакивают.
А за ними блюдца, блюдца
-Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
Вдоль по улице несутся
-Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
На стаканы - дзынь!- натыкаются,
И стаканы - дзынь!- разбиваются.
И бежит, бренчит, стучит сковорода:
"Вы куда? куда? куда? куда? куда?"
А за нею вилки,
Рюмки да бутылки,
Чашки да ложки
Скачут по дорожке.
Из окошка вывалился стол
И пошёл, пошёл, пошёл, пошёл, пошёл...
А на нём, а на нём,
Как на лошади верхом,
Самоварище сидит
И товарищам кричит:
"Уходите, бегите, спасайтеся!"
И в железную трубу:
"Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!"
А за ними вдоль забора
Скачет бабушка Федора:
"Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!
Воротитеся домой!"
Но ответило корыто:
"На Федору я сердито!"
И сказала кочерга:
"Я Федоре не слуга!"
А фарфоровые блюдца
Над Федорою смеются:
"Никогда мы, никогда
Не воротимся сюда!"
Тут Федорины коты
Расфуфырили хвосты,
Побежали во всю прыть.
Чтоб посуду воротить:
"Эй вы, глупые тарелки,
Что вы скачете, как белки?
Вам ли бегать за воротами
С воробьями желторотыми?
Вы в канаву упадёте,
Вы утонете в болоте.
Не ходите, погодите,
Воротитеся домой!"
Но тарелки вьются-вьются,
А Федоре не даются:
"Лучше в поле пропадём,
А к Федоре не пойдём!"
Мимо курица бежала
И посуду увидала:
"Куд-куда! Куд-куда!
Вы откуда и куда?!"
И ответила посуда:
"Было нам у бабы худо,
Не любила нас она,
Била, била нас она,
Запылила, закоптила,
Загубила нас она!"
"Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!
Жить вам было нелегко!"
"Да,- промолвил медный таз,-
Погляди-ка ты на нас:
Мы поломаны, побиты,
Мы помоями облиты.
Загляни-ка ты в кадушку -
И увидишь там лягушку.
Загляни-ка ты в ушат -
Тараканы там кишат,
Оттого-то мы от бабы
Убежали, как от жабы,
И гуляем по полям,
По болотам, по лугам,
А к неряхе-замарахе
Не воротимся!"
И они побежали лесочком,
Поскакали по пням и по кочкам.
А бедная баба одна,
И плачет, и плачет она.
Села бы баба за стол,
Да стол за ворота ушёл.
Сварила бы баба щи,
Да кастрюлю поди поищи!
И чашки ушли, и стаканы,
Остались одни тараканы.
Ой, горе Федоре, Горе!
А посуда вперёд и вперёд
По полям, по болотам идёт.
И чайник шепнул утюгу:
"Я дальше идти не могу".
И заплакали блюдца:
"Не лучше ль вернуться?"
И зарыдало корыто:
"Увы, я разбито, разбито!"
Но блюдо сказало: "Гляди,
Кто это там позади?"
И видят: за ними из тёмного бора
Идёт-ковыляет Федора.
Но чудо случилося с ней:
Стала Федора добрей.
Тихо за ними идёт
И тихую песню поёт:
"Ой вы, бедные сиротки мои,
Утюги и сковородки мои!
Вы подите-ка, немытые, домой,
Я водою вас умою ключевой.
Я почищу вас песочком,
Окачу вас кипяточком,
И вы будете опять,
Словно солнышко, сиять,
А поганых тараканов я повыведу,
Прусаков и пауков я повымету!"
И сказала скалка:
"Мне Федору жалко".
И сказала чашка:
"Ах, она бедняжка!"
И сказали блюдца:
"Надо бы вернуться!"
И сказали утюги:
"Мы Федоре не враги!"
Долго, долго целовала
И ласкала их она,
Поливала, умывала.
Полоскала их она.
"Уж не буду, уж не буду
Я посуду обижать.
Буду, буду я посуду
И любить и уважать!"
Засмеялися кастрюли,
Самовару подмигнули:
"Ну, Федора, так и быть,
Рады мы тебя простить!"
Полетели, Зазвенели
Да к Федоре прямо в печь!
Стали жарить, стали печь,-
Будут, будут у Федоры и блины и пироги!
А метла-то, а метла - весела -
Заплясала, заиграла, замела,
Ни пылинки у Федоры не оставила.
И обрадовались блюдца:
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
И танцуют и смеются -
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
А на белой табуреточке
Да на вышитой салфеточке
Самовар стоит,
Словно жар горит,
И пыхтит, и на бабу поглядывает:
"Я Федорушку прощаю,
Сладким чаем угощаю.
Кушай, кушай, Федора Егоровна!"
Серебряное копытце (сказки Бажова П.)
Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя.
Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку.
Спросил у соседей — не знают ли кого, а соседи и говорят:
Спросил у соседей — не знают ли кого, а соседи и говорят:
— Недавно на Глинке осиротела семья Григория Потопаева.
Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять,
а одну девчоночку по шестому году никому не надо.
Вот ты и возьми её.
Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять,
а одну девчоночку по шестому году никому не надо.
Вот ты и возьми её.
— Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы растить стал. А с девчонкой как? Чему я её учить-то стану?
Потом подумал-подумал и говорит:
— Знавал я Григорья, да и жену его тоже. Оба весёлые да ловкие были.
Если девчоночка по родителям пойдёт, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму её.
Только пойдёт ли?
Если девчоночка по родителям пойдёт, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму её.
Только пойдёт ли?
Соседи объясняют:
— Плохое житьё у неё. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это сиротку кормить, пока не подрастёт. А у того своя семья больше десятка.
Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает её куском-то.
Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдёт от такого житья!
Да и уговоришь, поди-ка.
Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает её куском-то.
Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдёт от такого житья!
Да и уговоришь, поди-ка.
— И то правда,— отвечает Кокованя. — Уговорю как-нибудь.
В праздничный день и пришёл он к тем людям, у кого сиротка жила.
Видит — полна изба народу, больших и маленьких.
У печки девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая.
Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет,
что по всей избе слышно.
Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:
Видит — полна изба народу, больших и маленьких.
У печки девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая.
Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет,
что по всей избе слышно.
Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:
— Это у вас Григорьева-то подарёнка? Хозяйка отвечает:
— Она самая. Мало одной-то, так ещё кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да ещё корми её!
Кокованя и говорит:
— Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.
Потом и спрашивает у сиротки:
— Ну как, подарёнушка, пойдёшь ко мне жить? Девчоночка удивилась:
— Ты, дедо, как узнал, что меня Дарёнкой зовут?
— Да так, — отвечает,— само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.
— Ты хоть кто? — спрашивает девчоночка.
— Я, — говорит, — вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю, да всё увидеть не могу.
— Застрелишь его?
— Нет, — отвечает Кокованя. — Простых козлов стреляю, а этого не стану.
Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.
Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.
— Тебе на что это?
— А вот пойдёшь ко мне жить, так всё и расскажу. Девчоночке любопытно стало про козла-то узнать. И то видит — старик весёлый да ласковый.
Она и говорит:
Она и говорит:
— Пойду. Только ты эту кошку, Мурёнку, тоже возьми. Гляди, какая хорошая.
— Про это,— отвечает Кокованя,— что и говорить. Такую звонкую кошку не взять — дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.
Хозяйка слышит их разговор. Рада-радёхонька, что Кокованя сиротку к себе зовёт.
Стала скорей Дарёнкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал.
Кошка будто тоже понимает весь разговор.
Трётся у ног-то да мурлычет: “Пр-равильно придумал. Пр-равильно”.
Стала скорей Дарёнкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал.
Кошка будто тоже понимает весь разговор.
Трётся у ног-то да мурлычет: “Пр-равильно придумал. Пр-равильно”.
Вот и повёл Кокованя сиротку к себе жить.
Сам большой да бородатый, а она махонькая, и носишко пуговкой.
Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает.
Сам большой да бородатый, а она махонькая, и носишко пуговкой.
Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает.
Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Дарёна да кошка Мурёнка.
Жили-поживали, добра много не наживали, а на житьё не плакались, и у всякого дело было. Кокованя с утра на работу уходил, Дарёнка в избе прибирала, похлёбку да кашу варила, а кошка Мурёнка на охоту ходила — мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им.
Жили-поживали, добра много не наживали, а на житьё не плакались, и у всякого дело было. Кокованя с утра на работу уходил, Дарёнка в избе прибирала, похлёбку да кашу варила, а кошка Мурёнка на охоту ходила — мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им.
Старик был мастер сказки сказывать.
Дарёнка любила те сказки слушать, а кошка Мурёнка лежит да мурлычет:
Дарёнка любила те сказки слушать, а кошка Мурёнка лежит да мурлычет:
“Пр-равильно говорит. Пр-равильно”.
Только после всякой сказки Дарёнка напомнит:
— Дедо, про козла-то скажи. Какой он?
Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:
— Тот козёл особенный. У него на правой передней ноге серебряное копытце.
В каком месте топнет этим копытцем, там и появится дорогой камень.
Раз топнет — один камень, два топнет — два камня, а где ножкой бить станет — там груда дорогих камней.
В каком месте топнет этим копытцем, там и появится дорогой камень.
Раз топнет — один камень, два топнет — два камня, а где ножкой бить станет — там груда дорогих камней.
Сказал это, да и не рад стал. С той поры у Дарёнки только и разговору что об этом козле.
— Дедо, а он большой?
Рассказал ей Кокованя, что ростом козёл не выше стола, ножки тоненькие, головка лёгонькая. А Дарёнка опять спрашивает:
— Дедо, а рожки у него есть?
— Рожки-то, — отвечает, — у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у этого — на пять веток.
— Дедо, а он кого ест?
— Никого, — отвечает, — не ест. Травой да листом кормится. Ну, сено тоже зимой в стожках подъедает.
— Дедо, а шёрстка у него какая?
— Летом, — отвечает, — буренькая, как вот у Мурёнки нашей, а зимой серенькая.
— Дедо, а он душной?
Кокованя даже рассердился:
— Какой же душной! Это домашние козлы такие бывают, а лесной козел, он лесом пахнет.
Стал осенью Кокованя в лес собираться. Надо было ему поглядеть, в которой стороне козлов больше пасётся. Дарёнка и давай проситься:
— Возьми меня, дедо, с собой! Может, я хоть сдалека того козлика увижу.
Кокованя и объясняет ей:
— Сдалека-то его не разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть.
Не разберёшь, сколько на них веток. Зимой вот — дело другое.
Простые козлы зимой безрогие ходят, а этот — Серебряное Копытце — всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда его сдалека признать можно.
Не разберёшь, сколько на них веток. Зимой вот — дело другое.
Простые козлы зимой безрогие ходят, а этот — Серебряное Копытце — всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда его сдалека признать можно.
Этим и отговорился. Осталась Дарёнка дома, а Кокованя в лес ушел.
Дней через пять воротился Кокованя домой, рассказывает Дарёнке:
— Ныне в Полдневской стороне много козлов пасётся. Туда и пойду зимой.
— А как же, — спрашивает Дарёнка, — зимой-то в лесу ночевать станешь?
— Там, — отвечает, — у меня зимний балаган у покосных ложков < покосный ложок – неглубокий, но широкий лесной овраг, где косят сено. – Ред.> поставлен.
Хороший балаган, с очагом, с окошечком. Хорошо там.
Хороший балаган, с очагом, с окошечком. Хорошо там.
Дарёнка опять спрашивает:
— Дедо, а Серебряное Копытце в той же стороне пасётся?
— Кто его знает. Может, и он там.
Дарёнка тут и давай проситься:
— Возьми меня, дедо, с собой! Я в балагане сидеть буду. Может, Серебряное Копытце близко подойдёт — я и погляжу.
Старик сперва руками замахал:
— Что ты! Что ты! Статочное ли дело зимой по лесу маленькой девчонке ходить!
На лыжах ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с тобой буду?
Замёрзнешь ещё!
На лыжах ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с тобой буду?
Замёрзнешь ещё!
Только Дарёнка никак не отстаёт:
— Возьми, дедо! На лыжах-то я маленько умею.
Кокованя отговаривал-отговаривал, потом и подумал про себя: “Сводить разве?
Раз побывает — в другой не запросится”.
Кокованя отговаривал-отговаривал, потом и подумал про себя: “Сводить разве?
Раз побывает — в другой не запросится”.
Вот он и говорит:
— Ладно, возьму. Только, чур, в лесу не реветь и домой до времени не проситься.
Как зима в полную силу вошла, стали они в лес собираться.
Уложил Кокованя на ручные санки сухарей два мешка, припас охотничий и другое,
что ему надо. Дарёнка тоже узелок себе навязала.
Лоскуточков взяла кукле платье шить, ниток клубок, иголку да ещё верёвку.
“Нельзя ли, — думает, — этой верёвкой Серебряное Копытце поймать?”
Уложил Кокованя на ручные санки сухарей два мешка, припас охотничий и другое,
что ему надо. Дарёнка тоже узелок себе навязала.
Лоскуточков взяла кукле платье шить, ниток клубок, иголку да ещё верёвку.
“Нельзя ли, — думает, — этой верёвкой Серебряное Копытце поймать?”
Жаль Дарёнке кошку свою оставлять, да что поделаешь! Гладит кошку-то на прощанье, разговаривает с ней:
— Мы, Мурёнка, с дедом в лес пойдём, а ты дома сиди, мышей лови.
Как увидим Серебряное Копытце, так и воротимся. Я тебе тогда всё расскажу.
Как увидим Серебряное Копытце, так и воротимся. Я тебе тогда всё расскажу.
Кошка лукаво посматривает, а сама мурлычет: “Пр-ра-вильно придумала. Пр-равильно”.
Пошли Кокованя с Дарёнкой. Все соседи дивуются:
— Из ума выжил старик! Такую маленькую девчонку в лес зимой повёл!
Как стали Кокованя с Дарёнкой из заводу выходить, слышат — собачонки что-то сильно забеспокоились. Такой лай да визг подняли, будто зверя на улицах увидали.
Оглянулись, — а это Мурёнка серединой улицы бежит, от собак отбивается.
Мурёнка к той поре поправилась. Большая да здоровая стала.
Собачонки к ней и подступиться не смеют.
Оглянулись, — а это Мурёнка серединой улицы бежит, от собак отбивается.
Мурёнка к той поре поправилась. Большая да здоровая стала.
Собачонки к ней и подступиться не смеют.
Хотела Дарёнка кошку поймать да домой унести, только где тебе!
Добежала Мурёнка до лесу, да и на сосну. Пойди поймай!
Добежала Мурёнка до лесу, да и на сосну. Пойди поймай!
Покричала Дарёнка, но не могла кошку приманить.
Что делать? Пошли дальше. Глядят — Мурёнка стороной бежит.
Так и до балагана добралась.
Что делать? Пошли дальше. Глядят — Мурёнка стороной бежит.
Так и до балагана добралась.
Вот и стало их в балагане трое. Дарёнка хвалится:
— Веселее так-то.
Кокованя поддакивает:
— Известно, веселее.
А кошка Мурёнка свернулась клубочком у печки и звонко мурлычет: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.
Козлов в ту зиму много было. Это простых-то. Кокованя каждый день то одного, то двух к балагану притаскивал. Шкурок у них накопилось, козлиного мяса насолили — на ручных санках не увезти. Надо бы в завод за лошадью сходить, да как Дарёнку с кошкой в лесу оставить! А Дарёнка попривыкла в лесу-то. Сама говорит старику:
— Дедо, сходил бы ты в завод за лошадью. Надо ведь солонину домой перевезти.
Кокованя даже удивился:
Кокованя даже удивился:
— Какая ты у меня разумница, Дарья Григорьевна! Как большая рассудила.
Только забоишься, поди, одна-то.
Только забоишься, поди, одна-то.
— Чего, — отвечает, — бояться! Балаган у нас крепкий, волкам не добиться.
И Мурёнка со мной. Не забоюсь. А ты поскорее ворочайся всё-таки!
И Мурёнка со мной. Не забоюсь. А ты поскорее ворочайся всё-таки!
Ушёл Кокованя. Осталась Дарёнка с Мурёнкой.
Днём-то привычно было без Коковани сидеть, пока он козлов выслеживал...
Как темнеть стало, запобаивалась. Только глядит — Мурёнка лежит спокойнёхонько.
Дарёнка и повеселела. Села к окошечку, смотрит в сторону покосных ложков и видит — от лесу какой-то комочек катится. Как ближе подкатился, разглядела — это козёл бежит.
Ножки тоненькие, головка лёгонькая, а на рожках по пяти веточек.
Выбежала Дарёнка поглядеть, а никого нет.
Подождала-подождала, воротилась в балаган, да и говорит:
Днём-то привычно было без Коковани сидеть, пока он козлов выслеживал...
Как темнеть стало, запобаивалась. Только глядит — Мурёнка лежит спокойнёхонько.
Дарёнка и повеселела. Села к окошечку, смотрит в сторону покосных ложков и видит — от лесу какой-то комочек катится. Как ближе подкатился, разглядела — это козёл бежит.
Ножки тоненькие, головка лёгонькая, а на рожках по пяти веточек.
Выбежала Дарёнка поглядеть, а никого нет.
Подождала-подождала, воротилась в балаган, да и говорит:
— Видно, задремала я. Мне и показалось. Мурёнка мурлычет: “Пр-равильно говоришь.
Пр-равильно”.
Пр-равильно”.
Легла Дарёнка рядом с кошкой да и уснула до утра.
Другой день прошёл. Не воротился Кокованя. Скучненько стало Дарёнке, а не плачет.
Гладит Мурёнку да приговаривает:
Гладит Мурёнку да приговаривает:
— Не скучай, Мурёнушка! Завтра дедо непременно придёт.
Мурёнка свою песенку поёт: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.
Посидела опять Дарёнушка у окошка, полюбовалась на звёзды.
Хотела спать ложиться — вдруг по стенке топоток прошёл.
Испугалась Дарёнка, а топоток по другой стене, потом по той, где окошечко, потом — где дверка, а там и сверху запостукивало.
Негромко, будто кто лёгонький да быстрый ходит.
Хотела спать ложиться — вдруг по стенке топоток прошёл.
Испугалась Дарёнка, а топоток по другой стене, потом по той, где окошечко, потом — где дверка, а там и сверху запостукивало.
Негромко, будто кто лёгонький да быстрый ходит.
Дарёнка и думает: “Не козёл ли тот, вчерашний, прибежал?”
И до того ей захотелось поглядеть, что и страх не держит.
Отворила дверку, глядит, а козёл — тут, вовсе близко.
Правую переднюю ножку поднял — вот топнет, а на ней серебряное копытце блестит,
и рожки у козла о пяти ветках.
Отворила дверку, глядит, а козёл — тут, вовсе близко.
Правую переднюю ножку поднял — вот топнет, а на ней серебряное копытце блестит,
и рожки у козла о пяти ветках.
Дарёнка не знает, что ей делать, да и манит его, как домашнего:
— Ме-ка! Ме-ка!
Козёл на это как рассмеялся! Повернулся и побежал.
Пришла Дарёнушка в балаган, рассказывает Мурёнке:
— Поглядела я на Серебряное Копытце. И рожки видела и копытце видела.
Не видела только, как тот козлик ножкой топает, дорогие камни выбивает.
Другой раз, видно, покажет.
Не видела только, как тот козлик ножкой топает, дорогие камни выбивает.
Другой раз, видно, покажет.
Мурёнка знай свою песенку поёт: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.
Третий день прошёл, а все Коковани нет. Вовсе затуманилась Дарёнка.
Слёзки запокапывали. Хотела с Мурёнкой поговорить, а её нету.
Тут вовсе испугалась Дарёнушка, из балагана выбежала кошку искать.
Слёзки запокапывали. Хотела с Мурёнкой поговорить, а её нету.
Тут вовсе испугалась Дарёнушка, из балагана выбежала кошку искать.
Ночь месячная, светлая, далеко видно. Глядит Дарёнка — кошка близко на покосном ложке сидит, а перед ней козёл. Стоит, ножку поднял, а на ней серебряное копытце блестит.
Мурёнка головой покачивает, и козёл тоже. Будто разговаривают. Потом стали по покосным ложкам бегать.
Бежит-бежит козёл, остановится и давай копытцем бить.
Мурёнка подбежит, козёл дальше отскочит и опять копытцем бьёт.
Долго они так-то по покосным ложкам бегали.
Не видно их стало. Потом опять к самому балагану воротились.
Мурёнка подбежит, козёл дальше отскочит и опять копытцем бьёт.
Долго они так-то по покосным ложкам бегали.
Не видно их стало. Потом опять к самому балагану воротились.
Тут вспрыгнул козёл на крышу и давай по ней серебряным копытцем бить.
Как искры, из-под ножки-то камешки посыпались.
Красные, голубые, зелёные, бирюзовые — всякие.
Как искры, из-под ножки-то камешки посыпались.
Красные, голубые, зелёные, бирюзовые — всякие.
К этой поре как раз Кокованя и вернулся. Узнать своего балагана не может.
Весь он как ворох дорогих камней стал. Так и горит-переливается разными огнями.
Наверху козёл стоит — и всё бьёт да бьёт серебряным копытцем, а камни сыплются да сыплются.
Весь он как ворох дорогих камней стал. Так и горит-переливается разными огнями.
Наверху козёл стоит — и всё бьёт да бьёт серебряным копытцем, а камни сыплются да сыплются.
Вдруг Мурёнка скок туда же! Встала рядом с козлом, громко мяукнула, и ни Мурёнки, ни Серебряного Копытца не стало.
Кокованя сразу полшапки камней нагрёб, да Дарёнка запросила:
— Не тронь, дедо! Завтра днём ещё на это поглядим.
Кокованя и послушался. Только к утру-то снег большой выпал.
Все камни и засыпало. Перегребали потом снег-то, да ничего не нашли.
Ну, им и того хватило, сколько Кокованя в шапку нагрёб.
Все камни и засыпало. Перегребали потом снег-то, да ничего не нашли.
Ну, им и того хватило, сколько Кокованя в шапку нагрёб.
Всё бы хорошо, да Мурёнки жалко.
Больше её так и не видали, да и Серебряное Копытце тоже не показался.
Потешил раз — и будет.
Больше её так и не видали, да и Серебряное Копытце тоже не показался.
Потешил раз — и будет.
А по тем покосным ложкам, где козёл скакал, люди камешки находить стали.
Зелёненькие больше. Хризолитами называются. Видали?
Зелёненькие больше. Хризолитами называются. Видали?
"Медведь и солнце" (Сладков )
Просочилась в берлогу Вода - Медведю штаны промочила.
- Чтоб ты, слякоть, пересохла совсем! - заругался Медведь. - Вот я тебя сейчас!
Испугалась Вода, зажурчала тихим голосом:
- Не я, Медведушко, виновата. Снег во всём виноват.
Начал таять, воду пустил. А моё дело водяное - теку под уклон.
- Ах, так это Снег виноват? Вот я его сейчас! - взревел Медведь.
Побелел Снег, испугался. Заскрипел с перепугу:
- Не я виноват, Медведь, Солнце виновато. Так припекло, так прижгло - растаешь тут!
- Ах, так это Солнце мне штаны промочило? - рявкнул
Медведь. - Вот я его сейчас!
А что "сейчас"? Солнце ни зубами не схватить, ни лапой не достать. Сияет себе.
Снег топит, воду в берлогу гонит. Медведю штаны мочит.
Снег топит, воду в берлогу гонит. Медведю штаны мочит.
Делать нечего - убрался Медведь из берлоги. Поворчал, поворчал да и покосолапил.
Штаны сушить. Весну встречать.
КОНЕЦ!
Штаны сушить. Весну встречать.
КОНЕЦ!
СКАЗКА "ГРАЧ, РОСТОК И ГУСЕНИЦА"
Наступила весна. Посадила Таня в землю семечко подсолнуха. Из земли появился росток.
А червяки и гусеницы тут как тут.
Подползла гусеница к ростку и говорит: “Ты росток зеленый, молодой и сладкий. Я тебя съем”.
А червяки и гусеницы тут как тут.
Подползла гусеница к ростку и говорит: “Ты росток зеленый, молодой и сладкий. Я тебя съем”.
Попросил Росток: “Пожалей меня, гусеница. Дай мне вырасти!”
Засмеялась гусеница в ответ и подползла к Ростку совсем близко. А тут летит мимо Грач.
Закричал Росток: “Грач, помоги! Гусеница меня съесть хочет”.
Закричал Росток: “Грач, помоги! Гусеница меня съесть хочет”.
Услышал Грач голосок Ростка, схватил Гусеницу и был таков. Поблагодарил его Росток.
А летом превратился в красавца Подсолнух и угостил грача своими семечками.
А летом превратился в красавца Подсолнух и угостил грача своими семечками.
КОНЕЦ!
Шел бык лесом, попадается ему навстречу баран.
- Куда, баран, идешь?- спросил бык.
- От зимы лета ищу, - говорит баран.
- Пойдем со мною!
Вот пошли они вместе, попадается им навстречу свинья.
- Куда, свинья, идешь? - спросил бык.
- От зимы лета ищу, - отвечает свинья.
- Иди с нами.
Пошли втроем дальше, навстречу им гусь.
- Куда, гусь, идешь? - спрашивает бык.
- От зимы лета ищу, - отвечает гусь.
- Ну, иди за нами!
Вот гусь и пошел за ними. Идут, а навстречу им петух.
- Куда, петух, идешь? - спросил бык.
- От зимы лета ищу, - отвечает петух.
- Иди за нами!
Вот они идут путем-дорогою и разговаривают промеж себя:
- Как же, братцы-товарищи! Время подходит холодное, где тепла искать?
Бык и сказывает:
- Ну, давайте избу строить, а то, чего доброго, и впрямь зимою замерзнем.
Баран говорит:
- У меня шуба тепла - вишь какая шерсть! Я и так перезимую.
Свинья говорит:
- А по мне хоть какие морозы - я не боюсь: зароюсь в землю и без избы прозимую.
Гусь говорит:
- А я сяду в середину ели, одно крыло постелю, а другим оденусь, меня никакой холод не возьмет; я и так прозимую.
Петух говорит:
- А разве у меня нет своих крыльев? И я прозимую!
Бык видит - дело плохо, надо одному хлопотать.
- Ну, - говорит, - вы как хотите, а я стану избу строить.
Выстроил себе избушку и живет в ней.
Вот пришла зима холодная, стали пробирать морозы; баран просится у быка:
- Пусти, брат, погреться.
- Нет, баран, у тебя шуба теплая; ты и так перезимуешь. Не пущу!
- А коли не пустишь, то я разбегусь и вышибу из твой избы бревно; тебе же будет холоднее.
Бык думал-думал: “Дай пущу, а то, пожалуй, и меня заморозит”,-и пустил барана.
Вот и свинья прозябла, пришла к быку:- Пусти, брат, погреться.
- Нет, не пущу! Ты в землю зароешься и так перезимуешь.
- А не пустишь, так я рылом все столбы подрою да твою избу сворочу.
Делать нечего, надо пустить. Пустил и свинью.
Тут пришли к быку гусь и петух:- Пусти, брат, к себе погреться.
- Нет, не пущу! У вас по два крыла: одно постелешь, другим оденешься; так и прозимуете!
- А не пустишь, - говорит гусь, - так я весь мох из твоих стен повыщипываю,
тебе же холоднее будет.
- Не пустишь? - говорит петух.
- Так я взлечу на чердак, всю землю с потолка сгребу, тебе же холоднее будет.
Что делать быку? Пустил жить к себе и гуся и петуха.
Вот живут они себе в избушке. Отогрелся в тепле петух и начал песенки распевать.
Услыхала лиса, что петух песенки распевает, захотелось ей петушиным мясом полакомиться, да как достать его?
Лиса поднялась на хитрости, отправилась к медведю да волку и сказала:
- Ну, любезные куманьки! Я нашла для всех поживу: для тебя, медведь, - быка,
для тебя волк, - барана, а для себя - петуха.
- Хорошо, кумушка! - говорит медведь и волк.
- Мы твоих услуг никогда не забудем. Пойдем же приколем да поедим!
Лиса привела их к избушке.
Медведь говорит волку: - Иди ты вперед!
А волк кричит:- Нет, ты посильнее меня, иди ты вперед!
Ладно, пошел медведь; только что в двери - бык наклонил голову и припер его рогами к стенке.А баран разбежался да как бацнет медведя в бок - и сшиб его с ног.
А свинья рвет и мечет в клочья. А гусь подлетел - глаза щиплет.
А петух сидит на брусу и кричит:- Подайте сюда, подайте сюда!
Волк с лисой услыхали крик да бежать!
Вот медведь рвался, рвался, насилу вырвался, догнал волка и рассказывает:
- Ну, что было мне!.. Этакого страху отродясь не видывал.
Только что вошел я в избу, откуда ни возьмись, баба с ухватом на меня...
Так к стене и прижала!
Набежало народу пропасть: кто бьет, кто рвет, кто шилом в глаза колет.
А еще один на брусу сидел да все кричал: “Подайте сюда, подайте сюда!”
Ну, если б подали к нему, кажись бы, и смерть была!
КОНЕЦ!
"Гуси-лебеди" (русская народная сказка)
Жили мужик да баба. У них была дочка да сынок маленький.
- Доченька, — говорила мать, — мы пойдем на работу, береги братца!
Не ходи со двора, будь умницей — мы купим тебе платочек.
Отец с матерью ушли, а дочка позабыла, что ей приказывали:
посадила братца на травке под окошко, сама побежала на улицу, заигралась, загулялась.
Налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика, унесли на крыльях.
Вернулась девочка, глядь — братца нету!
Ахнула, кинулась туда-сюда — нету!
Она его кликала, слезами заливалась, причитывала,
что худо будет от отца с матерью, — братец не откликнулся.
Выбежала она в чистое поле и только видела:
метнулись вдалеке гуси-лебеди и пропали за темным лесом.
Тут она догадалась, что они унесли ее братца:
про гусей-лебедей давно шла дурная слава — что они пошаливали,
маленьких детей уносили.
Бросилась девочка догонять их.
Бежала, бежала, увидела — стоит печь.
— Печка, печка, скажи, куда гуси-лебеди полетели?
Печка ей отвечает:— Съешь моего ржаного пирожка — скажу.
— Стану я ржаной пирог есть! У моего батюшки и пшеничные не едятся...
Печка ей не сказала. Побежала девочка дальше — стоит яблоня.
- Яблоня, яблоня, скажи, куда гуси-лебеди полетели?
— Поешь моего лесного яблочка — скажу.
— У моего батюшки и садовые не едятся...
Яблоня ей не сказала. Побежала девочка дальше.
Течет молочная река в кисельных берегах.
— Молочная река, кисельные берега, куда гуси-лебеди полетели?
— Поешь моего простого киселька с молочком — скажу.
— У моего батюшки и сливочки не едятся...
Долго она бегала по полям, по лесам. День клонится к вечеру, делать нечего —
надо идти домой.
Вдруг видит — стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке, кругом себя поворачивается.
В избушке старая баба-яга прядет кудель.
А на лавочке сидит братец, играет серебряными яблочками.
Девочка вошла в избушку:— Здравствуй, бабушка!
— Здравствуй, девица! Зачем на глаза явилась?
— Я по мхам, по болотам ходила, платье измочила, пришла погреться.
— Садись покуда кудель прясть.
Баба-яга дала ей веретено, а сама ушла.
Девочка прядет — вдруг из-под печки выбегает мышка и говорит ей:
— Девица, девица, дай мне кашки, я тебе добренькое скажу.
Девочка дала ей кашки, мышка ей сказала:
— Баба-яга пошла баню топить.Она тебя вымоет-выпарит,
в печь посадит, зажарит и съест, сама на твоих костях покатается.
Девочка сидит ни жива ни мертва, плачет, а мышка ей опять:
— Не дожидайся, бери братца, беги, а я за тебя кудель попряду.
Девочка взяла братца и побежала.
А баба-яга подойдет к окошку и спрашивает:— Девица, прядешь ли?
Мышка ей отвечает:— Пряду, бабушка...
Баба-яга баню вытопила и пошла за девочкой. А в избушке нет никого.
Баба-яга закричала:— Гуси-лебеди! Летите в погоню! Сестра братца унесла!..
Сестра с братцем добежала до молочной реки.
Видит — летят гуси-лебеди.
— Речка, матушка, спрячь меня!
— Поешь моего простого киселька.
Девочка поела и спасибо сказала. Река укрыла ее под кисельным бережком.
Гуси-лебеди не увидали, пролетели мимо.
Девочка с братцем опять побежала. А гуси-лебеди воротились, летят навстречу,
вот-вот увидят. Что делать? Беда!
Стоит яблоня...
— Яблоня, матушка, спрячь меня!
— Поешь моего лесного яблочка.
Девочка поскорее съела и спасибо сказала.
Яблоня ее заслонила ветвями, прикрыла листами.
Гуси-лебеди не увидали, пролетели мимо. Девочка опять побежала.
Бежит, бежит, уж недалеко осталось.Тут гуси-лебеди увидели ее, загоготали — налетают, крыльями бьют,того гляди,братца из рук вырвут.
Добежала девочка до печки:— Печка, матушка, спрячь меня!
— Поешь моего ржаного пирожка
Девочка скорее — пирожок в рот, а сама с братцем — в печь,
села в устьице.
Гуси-лебеди полетали-полетали, покричали-покричали и ни с чем улетели к бабе-яге.
Девочка сказала печи спасибо и вместе с братцем прибежала домой.
А тут и отец с матерью пришли.
КОНЕЦ!
Жил-был мужик.
У этого мужика был кот, только такой баловник, что беда!
Надоел он до смерти.
Вот мужик думал, думал, взял кота, посадил в мешок и понес в лес
Принес и бросил его в лесу-пускай пропадает.
Кот ходил, ходил и набрел на избушку.
Залез на чердак и полеживает себе.
А захочет есть-пойдет в лес, птичек, мышей наловит,
наестся досыта - опять на чердак, и горя ему мало!
Вот пошел кот гулять, а навстречу ему лиса.
Увидала кота и дивится:"Сколько лет живу в лесу, такого зверя не видывала!
Поклонилась лиса коту и спрашивает:
— Скажись, добрый молодец, кто ты таков?
Как ты сюда зашел и как тебя по имени величать?
А кот вскинул шерсть и отвечает:— Зовут меня Котофей Иванович,
я из сибирских лесов прислан к вам воеводой.
— Ах, Котофей Иванович!-говорит лиса.
— Не знала я про тебя, не ведала. Ну, пойдем же ко мне в гости.
Кот пошел к лисице.
Она привела его в свою нору и стала потчевать разной дичинкой,
а сама все спрашивает:
— Котофей Иванович, женат ты или холост?
— Холост.
— И я, лисица,- девица. Возьми меня замуж!
Кот согласился, и начался у них пир да веселье.
На другой день отправилась лиса добывать припасов, а кот остался дома.
Бегала, бегала лиса и поймала утку.
Несет домой, а навстречу ей волк:- Стой, лиса! Отдай утку!
— Нет, не отдам!
— Ну, я сам отниму.
— А я скажу Котофею Ивановичу, он тебя смерти предаст!
— А кто такой Котофей Иванович?
— Разве ты не слыхал?
К нам из сибирских лесов прислан воеводой Котофей Иванович!
Я раньше была лисица-девица, а теперь нашего воеводы жена.
— Нет, не слыхал, Лизавета Ивановна. А как бы мне на него посмотреть?
— У! Котофей Иванович у меня такой сердитый:
кто ему не по нраву придется, сейчас съест!
Ты приготовь барана да принеси ему на поклон:
барана-то положи на видное место, а сам схоронись,
чтобы кот тебя не увидал, а то, брат, тебе туго придется!
Волк побежал за бараном, а лиса - домой.
Идет лиса, и повстречался ей медведь:
— Стой, лиса, кому утку несешь? Отдай мне!
— Ступай-ка ты, медведь, подобру-поздорову,
а то скажу Котофею Ивановичу, он тебя смерти предаст!
— А кто такой Котофей Иванович?
— А который прислан к нам из сибирских лесов воеводою.
Я раньше была лисица-девица,
а теперь нашего воеводы - Котофея Ивановича - жена.
— А нельзя ли посмотреть его, Лизавета Ивановна?
— У! Котофей Иванович у меня такой сердитый:
кто ему не приглянется, сейчас съест.
Ты ступай приготовь быка да принеси ему на поклон.
Да смотри, быка-то положи на видное место, а сам схоронись,
чтобы Котофей Иванович тебя не увидел, а то тебе туго придется!
Медведь пошел за быком, а лиса - домой.
Вот принес волк барана, ободрал шкуру и стоит раздумывает.
Смотрит - и медведь лезет с быком.
— Здравствуй, Михайло Иванович!
— Здравствуй, брат Левон! Что, не видал лисицы с мужем?
— Нет, Михайло Иванович, сам их дожидаю.
— А ты сходи-ка к ним, позови,- говорит медведь волку.
— Нет, не пойду, Михайло Иванович.
Я неповоротлив, ты лучше иди.
— Нет, не пойду, брат Левон. Я мохнат, косолап, куда мне!
Вдруг - откуда ни возьмись - бежит заяц.
Волк и медведь как закричат на него: — Поди сюда косой!
Заяц так и присел, уши поджал.
— Ты, заяц, поворотлив и на ногу скор: сбегай к лисе, скажи ей,
что медведь Михайло Иванович с братом Левоном Ивановичем
давно уже готовы, ждут тебя-де с мужем, с Котофеем Ивановичем,
хотят поклониться бараном да быком.
Заяц пустился к лисе во всю прыть.
А медведь и волк стали думать, где бы им спрятаться.
Медведь говорит: — Я полезу на сосну.
А волк ему говорит: — А я куда денусь? Ведь я на дерево не взберусь.
Схорони меня куда-нибудь.
Медведь спрятал волка в кустах, завалил сухими листьями,
а сам влез на сосну, на самую макушку, и поглядывает,
не идет ли Котофей Иванович с лисой.
Заяц меж тем прибежал к лисицыной норе:
— Медведь Михайло Иванович с волком Левоном Ивановичем прислали сказать,
что они давно ждут тебя с мужем, хотят поклониться вам быком да бараном.
— Ступай, косой, сейчас будем.
Вот и пошли кот с лисою.
Медведь увидел их и говорит волку:
— Какой же воевода-то Котофей Иванович маленький!
Кот сейчас же кинулся на быка, шерсть взъерошил,
начал рвать мясо и зубами и лапами, а сам мурчит, будто сердится:
— Мау, мау!..
Медведь опять говорит волку:
— Невелик, да прожорлив! Нам четверым не съесть, а ему одному мало.
Пожалуй, он и до нас доберется!
Захотелось и волку посмотреть на Котофея Ивановича, да сквозь листья не видать.
И начал волк потихоньку разгребать листья.
Кот услыхал, что листья шевелятся, подумал, что это мышь, да как кинется —
и прямо волку в морду вцепился когтями.
Волк перепугался, вскочил и давай утекать.
А кот сам испугался и полез на дерево, где сидел медведь.
Ну, — думает медведь, — увидел он меня!
Слезать-то было некогда, вот медведь как шмякнется с дерева обземь,
все печенки отбил, вскочил — да наутек.
А лисица вслед кричит: — Бегите, бегите, как бы он вас не задрал!..
С той поры все звери стали кота бояться.
А кот с лисой запаслись на всю зиму мясом и стали жить да поживать.
И теперь живут.
КОНЕЦ!
Жили мужик да баба. У них была дочка да сынок маленький.
- Доченька, — говорила мать, — мы пойдем на работу, береги братца!
Не ходи со двора, будь умницей — мы купим тебе платочек.
Отец с матерью ушли, а дочка позабыла, что ей приказывали:
посадила братца на травке под окошко, сама побежала на улицу, заигралась, загулялась.
Налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика, унесли на крыльях.
Вернулась девочка, глядь — братца нету!
Ахнула, кинулась туда-сюда — нету!
Она его кликала, слезами заливалась, причитывала,
что худо будет от отца с матерью, — братец не откликнулся.
Выбежала она в чистое поле и только видела:
метнулись вдалеке гуси-лебеди и пропали за темным лесом.
Тут она догадалась, что они унесли ее братца:
про гусей-лебедей давно шла дурная слава — что они пошаливали,
маленьких детей уносили.
Бросилась девочка догонять их.
Бежала, бежала, увидела — стоит печь.
— Печка, печка, скажи, куда гуси-лебеди полетели?
Печка ей отвечает:— Съешь моего ржаного пирожка — скажу.
— Стану я ржаной пирог есть! У моего батюшки и пшеничные не едятся...
Печка ей не сказала. Побежала девочка дальше — стоит яблоня.
- Яблоня, яблоня, скажи, куда гуси-лебеди полетели?
— Поешь моего лесного яблочка — скажу.
— У моего батюшки и садовые не едятся...
Яблоня ей не сказала. Побежала девочка дальше.
Течет молочная река в кисельных берегах.
— Молочная река, кисельные берега, куда гуси-лебеди полетели?
— Поешь моего простого киселька с молочком — скажу.
— У моего батюшки и сливочки не едятся...
Долго она бегала по полям, по лесам. День клонится к вечеру, делать нечего —
надо идти домой.
Вдруг видит — стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке, кругом себя поворачивается.
В избушке старая баба-яга прядет кудель.
А на лавочке сидит братец, играет серебряными яблочками.
Девочка вошла в избушку:— Здравствуй, бабушка!
— Здравствуй, девица! Зачем на глаза явилась?
— Я по мхам, по болотам ходила, платье измочила, пришла погреться.
— Садись покуда кудель прясть.
Баба-яга дала ей веретено, а сама ушла.
Девочка прядет — вдруг из-под печки выбегает мышка и говорит ей:
— Девица, девица, дай мне кашки, я тебе добренькое скажу.
Девочка дала ей кашки, мышка ей сказала:
— Баба-яга пошла баню топить.Она тебя вымоет-выпарит,
в печь посадит, зажарит и съест, сама на твоих костях покатается.
Девочка сидит ни жива ни мертва, плачет, а мышка ей опять:
— Не дожидайся, бери братца, беги, а я за тебя кудель попряду.
Девочка взяла братца и побежала.
А баба-яга подойдет к окошку и спрашивает:— Девица, прядешь ли?
Мышка ей отвечает:— Пряду, бабушка...
Баба-яга баню вытопила и пошла за девочкой. А в избушке нет никого.
Баба-яга закричала:— Гуси-лебеди! Летите в погоню! Сестра братца унесла!..
Сестра с братцем добежала до молочной реки.
Видит — летят гуси-лебеди.
— Речка, матушка, спрячь меня!
— Поешь моего простого киселька.
Девочка поела и спасибо сказала. Река укрыла ее под кисельным бережком.
Гуси-лебеди не увидали, пролетели мимо.
Девочка с братцем опять побежала. А гуси-лебеди воротились, летят навстречу,
вот-вот увидят. Что делать? Беда!
Стоит яблоня...
— Яблоня, матушка, спрячь меня!
— Поешь моего лесного яблочка.
Девочка поскорее съела и спасибо сказала.
Яблоня ее заслонила ветвями, прикрыла листами.
Гуси-лебеди не увидали, пролетели мимо. Девочка опять побежала.
Бежит, бежит, уж недалеко осталось.Тут гуси-лебеди увидели ее, загоготали — налетают, крыльями бьют,того гляди,братца из рук вырвут.
Добежала девочка до печки:— Печка, матушка, спрячь меня!
— Поешь моего ржаного пирожка
Девочка скорее — пирожок в рот, а сама с братцем — в печь,
села в устьице.
Гуси-лебеди полетали-полетали, покричали-покричали и ни с чем улетели к бабе-яге.
Девочка сказала печи спасибо и вместе с братцем прибежала домой.
А тут и отец с матерью пришли.
КОНЕЦ!
Жил-был мужик.
У этого мужика был кот, только такой баловник, что беда!
Надоел он до смерти.
Вот мужик думал, думал, взял кота, посадил в мешок и понес в лес
Принес и бросил его в лесу-пускай пропадает.
Кот ходил, ходил и набрел на избушку.
Залез на чердак и полеживает себе.
А захочет есть-пойдет в лес, птичек, мышей наловит,
наестся досыта - опять на чердак, и горя ему мало!
Вот пошел кот гулять, а навстречу ему лиса.
Увидала кота и дивится:"Сколько лет живу в лесу, такого зверя не видывала!
Поклонилась лиса коту и спрашивает:
— Скажись, добрый молодец, кто ты таков?
Как ты сюда зашел и как тебя по имени величать?
А кот вскинул шерсть и отвечает:— Зовут меня Котофей Иванович,
я из сибирских лесов прислан к вам воеводой.
— Ах, Котофей Иванович!-говорит лиса.
— Не знала я про тебя, не ведала. Ну, пойдем же ко мне в гости.
Кот пошел к лисице.
Она привела его в свою нору и стала потчевать разной дичинкой,
а сама все спрашивает:
— Котофей Иванович, женат ты или холост?
— Холост.
— И я, лисица,- девица. Возьми меня замуж!
Кот согласился, и начался у них пир да веселье.
На другой день отправилась лиса добывать припасов, а кот остался дома.
Бегала, бегала лиса и поймала утку.
Несет домой, а навстречу ей волк:- Стой, лиса! Отдай утку!
— Нет, не отдам!
— Ну, я сам отниму.
— А я скажу Котофею Ивановичу, он тебя смерти предаст!
— А кто такой Котофей Иванович?
— Разве ты не слыхал?
К нам из сибирских лесов прислан воеводой Котофей Иванович!
Я раньше была лисица-девица, а теперь нашего воеводы жена.
— Нет, не слыхал, Лизавета Ивановна. А как бы мне на него посмотреть?
— У! Котофей Иванович у меня такой сердитый:
кто ему не по нраву придется, сейчас съест!
Ты приготовь барана да принеси ему на поклон:
барана-то положи на видное место, а сам схоронись,
чтобы кот тебя не увидал, а то, брат, тебе туго придется!
Волк побежал за бараном, а лиса - домой.
Идет лиса, и повстречался ей медведь:
— Стой, лиса, кому утку несешь? Отдай мне!
— Ступай-ка ты, медведь, подобру-поздорову,
а то скажу Котофею Ивановичу, он тебя смерти предаст!
— А кто такой Котофей Иванович?
— А который прислан к нам из сибирских лесов воеводою.
Я раньше была лисица-девица,
а теперь нашего воеводы - Котофея Ивановича - жена.
— А нельзя ли посмотреть его, Лизавета Ивановна?
— У! Котофей Иванович у меня такой сердитый:
кто ему не приглянется, сейчас съест.
Ты ступай приготовь быка да принеси ему на поклон.
Да смотри, быка-то положи на видное место, а сам схоронись,
чтобы Котофей Иванович тебя не увидел, а то тебе туго придется!
Медведь пошел за быком, а лиса - домой.
Вот принес волк барана, ободрал шкуру и стоит раздумывает.
Смотрит - и медведь лезет с быком.
— Здравствуй, Михайло Иванович!
— Здравствуй, брат Левон! Что, не видал лисицы с мужем?
— Нет, Михайло Иванович, сам их дожидаю.
— А ты сходи-ка к ним, позови,- говорит медведь волку.
— Нет, не пойду, Михайло Иванович.
Я неповоротлив, ты лучше иди.
— Нет, не пойду, брат Левон. Я мохнат, косолап, куда мне!
Вдруг - откуда ни возьмись - бежит заяц.
Волк и медведь как закричат на него: — Поди сюда косой!
Заяц так и присел, уши поджал.
— Ты, заяц, поворотлив и на ногу скор: сбегай к лисе, скажи ей,
что медведь Михайло Иванович с братом Левоном Ивановичем
давно уже готовы, ждут тебя-де с мужем, с Котофеем Ивановичем,
хотят поклониться бараном да быком.
Заяц пустился к лисе во всю прыть.
А медведь и волк стали думать, где бы им спрятаться.
Медведь говорит: — Я полезу на сосну.
А волк ему говорит: — А я куда денусь? Ведь я на дерево не взберусь.
Схорони меня куда-нибудь.
Медведь спрятал волка в кустах, завалил сухими листьями,
а сам влез на сосну, на самую макушку, и поглядывает,
не идет ли Котофей Иванович с лисой.
Заяц меж тем прибежал к лисицыной норе:
— Медведь Михайло Иванович с волком Левоном Ивановичем прислали сказать,
что они давно ждут тебя с мужем, хотят поклониться вам быком да бараном.
— Ступай, косой, сейчас будем.
Вот и пошли кот с лисою.
Медведь увидел их и говорит волку:
— Какой же воевода-то Котофей Иванович маленький!
Кот сейчас же кинулся на быка, шерсть взъерошил,
начал рвать мясо и зубами и лапами, а сам мурчит, будто сердится:
— Мау, мау!..
Медведь опять говорит волку:
— Невелик, да прожорлив! Нам четверым не съесть, а ему одному мало.
Пожалуй, он и до нас доберется!
Захотелось и волку посмотреть на Котофея Ивановича, да сквозь листья не видать.
И начал волк потихоньку разгребать листья.
Кот услыхал, что листья шевелятся, подумал, что это мышь, да как кинется —
и прямо волку в морду вцепился когтями.
Волк перепугался, вскочил и давай утекать.
А кот сам испугался и полез на дерево, где сидел медведь.
Ну, — думает медведь, — увидел он меня!
Слезать-то было некогда, вот медведь как шмякнется с дерева обземь,
все печенки отбил, вскочил — да наутек.
А лисица вслед кричит: — Бегите, бегите, как бы он вас не задрал!..
С той поры все звери стали кота бояться.
А кот с лисой запаслись на всю зиму мясом и стали жить да поживать.
И теперь живут.
КОНЕЦ!
На лесной опушке, в тепленькой избушке, жили-были три братца:
воробей крылатый, мышонок мохнатый да блин масленый.
Воробей с поля прилетел, мышонок от кота удрал, блин со сковороды убежал.
Жили они, поживали, друг друга не обижали.
Каждый свою работу делал, другому помогал.
Воробей еду приносил — с полей зерен, из лесу грибов, с огорода бобов.
Мышонок дрова рубил, а блин щи да кашу варил.
Хорошо жили.
Бывало, воробей с охоты воротится, ключевой водой умоется,
сядет на лавку отдыхать.
А мышь дрова таскает, на стол накрывает, ложки крашеные считает.
А блин у печи — румян да пышен — щи варит,
крупной солью солит, кашу пробует.
Сядут за стол — не нахвалятся. Воробей говорит:
— Эх, щи так щи, боярские щи, как хороши да жирны!
А блин ему:
— А я, блин масленый, окунусь в горшок да вылезу - вот щи и жирные!
А воробей кашу ест, похваливает:
— Ай каша, ну и каша — горазд горяча!
А мышь ему:
— А я дров навезу, мелко нагрызу, в печь набросаю,
хвостиком разметаю — хорошо в печи огонь горит — вот и горяча!
— Да и я, — говорит воробей, — не промах:
соберу грибов, натащу бобов — вот вы и сыты!
Так они жили, друг друга хвалили, да и себя не обижали.
Только раз призадумался воробей.
«Я, — думает, — целый день по лесу летаю, ножки бью, крылышки треплю,
а они как работают?
С утра блин на печи лежит — нежится, а только к вечеру за обед берется.
А мышь с утра дрова везет да грызет, а потом на печь заберется,
на бок перевернется, да и спит до обеда.
А я с утра до ночи на охоте — на тяжкой работе. Не бывать больше этому!»
Рассердился воробей — ножками затопал,
крыльями захлопал и давай кричать:
— Завтра же работу поменяем!
Ну, ладно, хорошо.
Блин да мышонок видят, что делать нечего, на том и порешили.
На другой день утром блин пошел на охоту,
воробей — дрова рубить, а мышонок — обед варить.
Вот блин покатился в лес. Катится по дорожке и поет:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
Бежал, бежал, а навстречу ему Лиса Патрикеевна.
— Ты куда, блинок, бежишь-спешишь?
— На охоту.
— А какую ты, блинок, песенку поешь?
Блин заскакал на месте да и запел:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
— Хорошо поешь, — говорит Лиса Патрикеевна, а сама ближе подбирается.
— Так, говоришь, на сметане мешан?
А блин ей:
— На сметане да с сахаром!
А лиса ему:
— Прыг-скок, говоришь?
Да как прыгнет, да как фыркнет, да как ухватит за масленый бок - ам!
А блин кричит:
— Пусти меня, лиса, в дремучие леса, за грибами, за бобами - на охоту!
А лиса ему:
— Нет, я съем тебя, проглочу тебя, со сметаной, с маслом да и с сахаром!
Блин бился, бился, еле от лисы вырвался, - бок в зубах оставил,-домой побежал!
А дома-то что делается!
Стала мышка щи варить: чего ни положит, а щи все не жирны,
не хороши, не маслены.
«Как, — думает, — блин щи варил?
А, да он в горшок нырнет да выплывет, и станут щи жирные!»
Взяла мышка да и кинулась в горшок.
Обварилась, ошпарилась, еле выскочила!
Шубка повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Села на лавку да слезы льет.
А воробей дрова возил: навозил, натаскал да давай клевать,
на мелкие щепки ломать.
Клевал, клевал, клюв на сторону своротил.
Сел на завалинку и слезы льет.
Прибежал блин к дому, видит: сидит воробей на завалинке — клюв на сторону,
слезами воробей заливается.
Прибежал блин в избу — сидит мышь на лавке,
шубка у ней повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Как увидели, что у блина полбока съедено, еще пуще заплакали.
Тут блин и говорит:
— Так всегда бывает, когда один на другого кивает, свое дело делать не хочет.
Тут воробей со стыда под лавку забился.
Ну, делать нечего, поплакали-погоревали,
да и стали снова жить-поживать по-старому:
воробей еду приносить, мышь дрова рубить, а блин щи да кашу варить.
Так они живут, пряники жуют, медком запивают, нас с вами вспоминают.
.jpg)
КОНЕЦ!
Три медведя (р.н.с.)
Одна девочка ушла из дома в лес.
В лесу она заблудилась и стала искать дорогу домой,
да не нашла, пришла в лесу к домику.
Дверь была отворена: она посмотрела в дверь,
видит, в домике никого нет, и вошла.
В домике этом жили три медведя.
Один медведь был отец, звали его Михаил Иванович.
Он был большой и лохматый.
Другой была медведица.
Она была поменьше, и звали ее Настасья Петровна.
Третий был маленький медвежонок, и звали его Мишутка.
Медведей не было дома, они ушли гулять по лесу.
В домике было две комнаты: одна — столовая, другая — спальня.
Девочка вошла в столовую и увидела на столе три чашки с похлебкой.
Первая чашка, очень большая, была Михаиле Ивановича.
Вторая чашка, поменьше, была Настасьи Петровнина.
Третья, синенькая чашечка, была Мишуткина.
Подле каждой чашки лежала ложка: большая, средняя и маленькая.
Девочка взяла самую большую ложку и похлебала из самой большой чашки;
потом взяла среднюю ложку и похлебала из средней чашки;
потом взяла маленькую ложечку и похлебала из синенькой чашечки,
и Мишуткина похлебка ей показалась лучше всех.
Девочка захотела сесть и видит у стола три стула:
один большой — для Михаиле Иваныча,
другой поменьше — Настасьи Петровнин,
и третий, маленький, с синенькой подушечкой — Мишуткин.
Она полезла на большой стул и упала;
потом села на средний стул, на на нем было неловко;
потом села на маленький стульчик и засмеялась — так было хорошо.
Она взяла синенькую чашечку на колена и стала есть.
Поела всю похлебку и стала качаться на стуле.
Стульчик проломился, и она упала на пол.
Она встала, подняла стульчик и пошла в другую горницу.
Там стояли три кровати: одна большая — Михаилы Иванычева,
другая средняя — Настасьи Петровнина,
и третья маленькая — Мишенькина.
Девочка легла в большую — ей было слишком просторно;
легла в среднюю — было слишком высоко;
легла в маленькую — кроватка пришлась ей как раз впору, и она заснула.
А медведи пришли домой голодные и захотели обедать.
Большой медведь взял свою чашку, взглянул и заревел страшным голосом:
- КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
Настасья Петровна посмотрела на свою чашку и зарычала не так громко:
— КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
А Мишутка увидел свою пустую чашечку и запищал тонким голосом:
— Кто хлебал в моей чашке и все выхлебал!
Михаиле Иваныч взглянул на свой стул и зарычал страшным голосом:
- КТО СИДЕЛ НА МОЕМ СТУЛЕ И СДВИНУЛ ЕГО С МЕСТА!
Настасья Петровна взглянула на свой стул и зарычала не так громко:
- КТО СИДЕЛ НА МОЕМ СТУЛЕ И СДВИНУЛ ЕГО С МЕСТА!
Мишутка взглянул на свой поломанный стульчик и пропищал:
— Кто сидел на моем стуле и сломал его!
- КТО ЛОЖИЛСЯ В МОЮ ПОСТЕЛЬ И СМЯЛ ЕЕ?
- заревел Михайло Иваныч страшным голосом.
- КТО ЛОЖИЛСЯ В МОЮ ПОСТЕЛЬ И СМЯЛ ЕЕ!
— зарычала Настасья Петровна не так громко.
А Мишенька подставил скамеечку, полез в свою кроватку и
запищал тоненьким голосом:
— Кто ложился в мою постель!
И вдруг он увидел девочку и завизжал так, как будто его режут:
— Вот она! Держи, держи! Вот она! Вот она! Ай-яяй! Держи!
Он хотел ее укусить.
Девочка открыла глаза, увидела медведей и бросилась к окну.
Окно было открыто, она выскочила в окно и убежала.
И медведи не догнали ее.
На лесной опушке, в тепленькой избушке, жили-были три братца:
воробей крылатый, мышонок мохнатый да блин масленый.
Воробей с поля прилетел, мышонок от кота удрал, блин со сковороды убежал.
Жили они, поживали, друг друга не обижали.
Каждый свою работу делал, другому помогал.
Воробей еду приносил — с полей зерен, из лесу грибов, с огорода бобов.
Мышонок дрова рубил, а блин щи да кашу варил.
Хорошо жили.
Бывало, воробей с охоты воротится, ключевой водой умоется,
сядет на лавку отдыхать.
А мышь дрова таскает, на стол накрывает, ложки крашеные считает.
А блин у печи — румян да пышен — щи варит,
крупной солью солит, кашу пробует.
Сядут за стол — не нахвалятся. Воробей говорит:
— Эх, щи так щи, боярские щи, как хороши да жирны!
А блин ему:
— А я, блин масленый, окунусь в горшок да вылезу - вот щи и жирные!
А воробей кашу ест, похваливает:
— Ай каша, ну и каша — горазд горяча!
А мышь ему:
— А я дров навезу, мелко нагрызу, в печь набросаю,
хвостиком разметаю — хорошо в печи огонь горит — вот и горяча!
— Да и я, — говорит воробей, — не промах:
соберу грибов, натащу бобов — вот вы и сыты!
Так они жили, друг друга хвалили, да и себя не обижали.
Только раз призадумался воробей.
«Я, — думает, — целый день по лесу летаю, ножки бью, крылышки треплю,
а они как работают?
С утра блин на печи лежит — нежится, а только к вечеру за обед берется.
А мышь с утра дрова везет да грызет, а потом на печь заберется,
на бок перевернется, да и спит до обеда.
А я с утра до ночи на охоте — на тяжкой работе. Не бывать больше этому!»
Рассердился воробей — ножками затопал,
крыльями захлопал и давай кричать:
— Завтра же работу поменяем!
Ну, ладно, хорошо.
Блин да мышонок видят, что делать нечего, на том и порешили.
На другой день утром блин пошел на охоту,
воробей — дрова рубить, а мышонок — обед варить.
Вот блин покатился в лес. Катится по дорожке и поет:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
Бежал, бежал, а навстречу ему Лиса Патрикеевна.
— Ты куда, блинок, бежишь-спешишь?
— На охоту.
— А какую ты, блинок, песенку поешь?
Блин заскакал на месте да и запел:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
— Хорошо поешь, — говорит Лиса Патрикеевна, а сама ближе подбирается.
— Так, говоришь, на сметане мешан?
А блин ей:
— На сметане да с сахаром!
А лиса ему:
— Прыг-скок, говоришь?
Да как прыгнет, да как фыркнет, да как ухватит за масленый бок - ам!
А блин кричит:
— Пусти меня, лиса, в дремучие леса, за грибами, за бобами - на охоту!
А лиса ему:
— Нет, я съем тебя, проглочу тебя, со сметаной, с маслом да и с сахаром!
Блин бился, бился, еле от лисы вырвался, - бок в зубах оставил,-домой побежал!
А дома-то что делается!
Стала мышка щи варить: чего ни положит, а щи все не жирны,
не хороши, не маслены.
«Как, — думает, — блин щи варил?
А, да он в горшок нырнет да выплывет, и станут щи жирные!»
Взяла мышка да и кинулась в горшок.
Обварилась, ошпарилась, еле выскочила!
Шубка повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Села на лавку да слезы льет.
А воробей дрова возил: навозил, натаскал да давай клевать,
на мелкие щепки ломать.
Клевал, клевал, клюв на сторону своротил.
Сел на завалинку и слезы льет.
Прибежал блин к дому, видит: сидит воробей на завалинке — клюв на сторону,
слезами воробей заливается.
Прибежал блин в избу — сидит мышь на лавке,
шубка у ней повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Как увидели, что у блина полбока съедено, еще пуще заплакали.
Тут блин и говорит:
— Так всегда бывает, когда один на другого кивает, свое дело делать не хочет.
Тут воробей со стыда под лавку забился.
Ну, делать нечего, поплакали-погоревали,
да и стали снова жить-поживать по-старому:
воробей еду приносить, мышь дрова рубить, а блин щи да кашу варить.
Так они живут, пряники жуют, медком запивают, нас с вами вспоминают.
КОНЕЦ!
Три медведя (р.н.с.)
На лесной опушке, в тепленькой избушке, жили-были три братца:
воробей крылатый, мышонок мохнатый да блин масленый.
Воробей с поля прилетел, мышонок от кота удрал, блин со сковороды убежал.
Жили они, поживали, друг друга не обижали.
Каждый свою работу делал, другому помогал.
Воробей еду приносил — с полей зерен, из лесу грибов, с огорода бобов.
Мышонок дрова рубил, а блин щи да кашу варил.
Хорошо жили.
Бывало, воробей с охоты воротится, ключевой водой умоется,
сядет на лавку отдыхать.
А мышь дрова таскает, на стол накрывает, ложки крашеные считает.
А блин у печи — румян да пышен — щи варит,
крупной солью солит, кашу пробует.
Сядут за стол — не нахвалятся. Воробей говорит:
воробей крылатый, мышонок мохнатый да блин масленый.
Воробей с поля прилетел, мышонок от кота удрал, блин со сковороды убежал.
Жили они, поживали, друг друга не обижали.
Каждый свою работу делал, другому помогал.
Воробей еду приносил — с полей зерен, из лесу грибов, с огорода бобов.
Мышонок дрова рубил, а блин щи да кашу варил.
Хорошо жили.
Бывало, воробей с охоты воротится, ключевой водой умоется,
сядет на лавку отдыхать.
А мышь дрова таскает, на стол накрывает, ложки крашеные считает.
А блин у печи — румян да пышен — щи варит,
крупной солью солит, кашу пробует.
Сядут за стол — не нахвалятся. Воробей говорит:
— Эх, щи так щи, боярские щи, как хороши да жирны!
А блин ему:
А блин ему:
— А я, блин масленый, окунусь в горшок да вылезу - вот щи и жирные!
А воробей кашу ест, похваливает:
— Ай каша, ну и каша — горазд горяча!
А мышь ему:
— А я дров навезу, мелко нагрызу, в печь набросаю,
хвостиком разметаю — хорошо в печи огонь горит — вот и горяча!
хвостиком разметаю — хорошо в печи огонь горит — вот и горяча!
— Да и я, — говорит воробей, — не промах:
соберу грибов, натащу бобов — вот вы и сыты!
соберу грибов, натащу бобов — вот вы и сыты!
Так они жили, друг друга хвалили, да и себя не обижали.
Только раз призадумался воробей.
«Я, — думает, — целый день по лесу летаю, ножки бью, крылышки треплю,
а они как работают?
С утра блин на печи лежит — нежится, а только к вечеру за обед берется.
А мышь с утра дрова везет да грызет, а потом на печь заберется,
на бок перевернется, да и спит до обеда.
А я с утра до ночи на охоте — на тяжкой работе. Не бывать больше этому!»
Рассердился воробей — ножками затопал,
крыльями захлопал и давай кричать:
а они как работают?
С утра блин на печи лежит — нежится, а только к вечеру за обед берется.
А мышь с утра дрова везет да грызет, а потом на печь заберется,
на бок перевернется, да и спит до обеда.
А я с утра до ночи на охоте — на тяжкой работе. Не бывать больше этому!»
Рассердился воробей — ножками затопал,
крыльями захлопал и давай кричать:
— Завтра же работу поменяем!
Ну, ладно, хорошо.
Блин да мышонок видят, что делать нечего, на том и порешили.
На другой день утром блин пошел на охоту,
воробей — дрова рубить, а мышонок — обед варить.
Блин да мышонок видят, что делать нечего, на том и порешили.
На другой день утром блин пошел на охоту,
воробей — дрова рубить, а мышонок — обед варить.
Вот блин покатился в лес. Катится по дорожке и поет:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
Бежал, бежал, а навстречу ему Лиса Патрикеевна.
— Ты куда, блинок, бежишь-спешишь?
— На охоту.
— А какую ты, блинок, песенку поешь?
Блин заскакал на месте да и запел:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
— Хорошо поешь, — говорит Лиса Патрикеевна, а сама ближе подбирается.
— Так, говоришь, на сметане мешан?
— Так, говоришь, на сметане мешан?
А блин ей:
— На сметане да с сахаром!
А лиса ему:
— Прыг-скок, говоришь?
Да как прыгнет, да как фыркнет, да как ухватит за масленый бок - ам!
Да как прыгнет, да как фыркнет, да как ухватит за масленый бок - ам!
А блин кричит:
— Пусти меня, лиса, в дремучие леса, за грибами, за бобами - на охоту!
А лиса ему:
— Нет, я съем тебя, проглочу тебя, со сметаной, с маслом да и с сахаром!
Блин бился, бился, еле от лисы вырвался, - бок в зубах оставил,-домой побежал!
А дома-то что делается!
Стала мышка щи варить: чего ни положит, а щи все не жирны,
не хороши, не маслены.
не хороши, не маслены.
«Как, — думает, — блин щи варил?
А, да он в горшок нырнет да выплывет, и станут щи жирные!»
А, да он в горшок нырнет да выплывет, и станут щи жирные!»
Взяла мышка да и кинулась в горшок.
Обварилась, ошпарилась, еле выскочила!
Шубка повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Села на лавку да слезы льет.
Обварилась, ошпарилась, еле выскочила!
Шубка повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Села на лавку да слезы льет.
А воробей дрова возил: навозил, натаскал да давай клевать,
на мелкие щепки ломать.
Клевал, клевал, клюв на сторону своротил.
Сел на завалинку и слезы льет.
на мелкие щепки ломать.
Клевал, клевал, клюв на сторону своротил.
Сел на завалинку и слезы льет.
Прибежал блин к дому, видит: сидит воробей на завалинке — клюв на сторону,
слезами воробей заливается.
Прибежал блин в избу — сидит мышь на лавке,
шубка у ней повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
слезами воробей заливается.
Прибежал блин в избу — сидит мышь на лавке,
шубка у ней повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Как увидели, что у блина полбока съедено, еще пуще заплакали.
Тут блин и говорит:
— Так всегда бывает, когда один на другого кивает, свое дело делать не хочет.
Тут воробей со стыда под лавку забился.
Ну, делать нечего, поплакали-погоревали,
да и стали снова жить-поживать по-старому:
воробей еду приносить, мышь дрова рубить, а блин щи да кашу варить.
да и стали снова жить-поживать по-старому:
воробей еду приносить, мышь дрова рубить, а блин щи да кашу варить.
Так они живут, пряники жуют, медком запивают, нас с вами вспоминают.
КОНЕЦ!
Одна девочка ушла из дома в лес.
В лесу она заблудилась и стала искать дорогу домой,
да не нашла, пришла в лесу к домику.
Дверь была отворена: она посмотрела в дверь,
видит, в домике никого нет, и вошла.
В домике этом жили три медведя.
Один медведь был отец, звали его Михаил Иванович.
Он был большой и лохматый.
Другой была медведица.
Она была поменьше, и звали ее Настасья Петровна.
Третий был маленький медвежонок, и звали его Мишутка.
Медведей не было дома, они ушли гулять по лесу.
В домике было две комнаты: одна — столовая, другая — спальня.
Девочка вошла в столовую и увидела на столе три чашки с похлебкой.
Первая чашка, очень большая, была Михаиле Ивановича.
Вторая чашка, поменьше, была Настасьи Петровнина.
Третья, синенькая чашечка, была Мишуткина.
Подле каждой чашки лежала ложка: большая, средняя и маленькая.
Девочка взяла самую большую ложку и похлебала из самой большой чашки;
потом взяла среднюю ложку и похлебала из средней чашки;
потом взяла маленькую ложечку и похлебала из синенькой чашечки,
и Мишуткина похлебка ей показалась лучше всех.
Девочка захотела сесть и видит у стола три стула:
один большой — для Михаиле Иваныча,
другой поменьше — Настасьи Петровнин,
и третий, маленький, с синенькой подушечкой — Мишуткин.
Она полезла на большой стул и упала;
потом села на средний стул, на на нем было неловко;
потом села на маленький стульчик и засмеялась — так было хорошо.
Она взяла синенькую чашечку на колена и стала есть.
Поела всю похлебку и стала качаться на стуле.
Стульчик проломился, и она упала на пол.
Она встала, подняла стульчик и пошла в другую горницу.
Там стояли три кровати: одна большая — Михаилы Иванычева,
другая средняя — Настасьи Петровнина,
и третья маленькая — Мишенькина.
Девочка легла в большую — ей было слишком просторно;
легла в среднюю — было слишком высоко;
легла в маленькую — кроватка пришлась ей как раз впору, и она заснула.
А медведи пришли домой голодные и захотели обедать.
Большой медведь взял свою чашку, взглянул и заревел страшным голосом:
- КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
Настасья Петровна посмотрела на свою чашку и зарычала не так громко:
— КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
А Мишутка увидел свою пустую чашечку и запищал тонким голосом:
— Кто хлебал в моей чашке и все выхлебал!
Михаиле Иваныч взглянул на свой стул и зарычал страшным голосом:
- КТО СИДЕЛ НА МОЕМ СТУЛЕ И СДВИНУЛ ЕГО С МЕСТА!
Настасья Петровна взглянула на свой стул и зарычала не так громко:
- КТО СИДЕЛ НА МОЕМ СТУЛЕ И СДВИНУЛ ЕГО С МЕСТА!
Мишутка взглянул на свой поломанный стульчик и пропищал:
— Кто сидел на моем стуле и сломал его!
- КТО ЛОЖИЛСЯ В МОЮ ПОСТЕЛЬ И СМЯЛ ЕЕ?
- заревел Михайло Иваныч страшным голосом.
- КТО ЛОЖИЛСЯ В МОЮ ПОСТЕЛЬ И СМЯЛ ЕЕ!
— зарычала Настасья Петровна не так громко.
А Мишенька подставил скамеечку, полез в свою кроватку и
запищал тоненьким голосом:
— Кто ложился в мою постель!
И вдруг он увидел девочку и завизжал так, как будто его режут:
— Вот она! Держи, держи! Вот она! Вот она! Ай-яяй! Держи!
Он хотел ее укусить.
Девочка открыла глаза, увидела медведей и бросилась к окну.
Окно было открыто, она выскочила в окно и убежала.
И медведи не догнали ее.
В лесу она заблудилась и стала искать дорогу домой,
да не нашла, пришла в лесу к домику.
Дверь была отворена: она посмотрела в дверь,
видит, в домике никого нет, и вошла.
В домике этом жили три медведя.
Один медведь был отец, звали его Михаил Иванович.
Он был большой и лохматый.
Другой была медведица.
Она была поменьше, и звали ее Настасья Петровна.
Третий был маленький медвежонок, и звали его Мишутка.
Медведей не было дома, они ушли гулять по лесу.
В домике было две комнаты: одна — столовая, другая — спальня.
Девочка вошла в столовую и увидела на столе три чашки с похлебкой.
Первая чашка, очень большая, была Михаиле Ивановича.
Вторая чашка, поменьше, была Настасьи Петровнина.
Третья, синенькая чашечка, была Мишуткина.
Подле каждой чашки лежала ложка: большая, средняя и маленькая.
Девочка взяла самую большую ложку и похлебала из самой большой чашки;
потом взяла среднюю ложку и похлебала из средней чашки;
потом взяла маленькую ложечку и похлебала из синенькой чашечки,
и Мишуткина похлебка ей показалась лучше всех.
Девочка захотела сесть и видит у стола три стула:
один большой — для Михаиле Иваныча,
другой поменьше — Настасьи Петровнин,
и третий, маленький, с синенькой подушечкой — Мишуткин.
Она полезла на большой стул и упала;
потом села на средний стул, на на нем было неловко;
потом села на маленький стульчик и засмеялась — так было хорошо.
Она взяла синенькую чашечку на колена и стала есть.
Поела всю похлебку и стала качаться на стуле.
Стульчик проломился, и она упала на пол.
Она встала, подняла стульчик и пошла в другую горницу.
Там стояли три кровати: одна большая — Михаилы Иванычева,
другая средняя — Настасьи Петровнина,
и третья маленькая — Мишенькина.
потом села на средний стул, на на нем было неловко;
потом села на маленький стульчик и засмеялась — так было хорошо.
Она взяла синенькую чашечку на колена и стала есть.
Поела всю похлебку и стала качаться на стуле.
Стульчик проломился, и она упала на пол.
Она встала, подняла стульчик и пошла в другую горницу.
Там стояли три кровати: одна большая — Михаилы Иванычева,
другая средняя — Настасьи Петровнина,
и третья маленькая — Мишенькина.
Девочка легла в большую — ей было слишком просторно;
легла в среднюю — было слишком высоко;
легла в маленькую — кроватка пришлась ей как раз впору, и она заснула.
А медведи пришли домой голодные и захотели обедать.
Большой медведь взял свою чашку, взглянул и заревел страшным голосом:
- КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
Настасья Петровна посмотрела на свою чашку и зарычала не так громко:
— КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
А Мишутка увидел свою пустую чашечку и запищал тонким голосом:
— Кто хлебал в моей чашке и все выхлебал!
Большой медведь взял свою чашку, взглянул и заревел страшным голосом:
- КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
Настасья Петровна посмотрела на свою чашку и зарычала не так громко:
— КТО ХЛЕБАЛ В МОЕЙ ЧАШКЕ!
А Мишутка увидел свою пустую чашечку и запищал тонким голосом:
— Кто хлебал в моей чашке и все выхлебал!
Михаиле Иваныч взглянул на свой стул и зарычал страшным голосом:
- КТО СИДЕЛ НА МОЕМ СТУЛЕ И СДВИНУЛ ЕГО С МЕСТА!
Настасья Петровна взглянула на свой стул и зарычала не так громко:
- КТО СИДЕЛ НА МОЕМ СТУЛЕ И СДВИНУЛ ЕГО С МЕСТА!
Мишутка взглянул на свой поломанный стульчик и пропищал:
— Кто сидел на моем стуле и сломал его!
- КТО ЛОЖИЛСЯ В МОЮ ПОСТЕЛЬ И СМЯЛ ЕЕ?
- заревел Михайло Иваныч страшным голосом.
- КТО ЛОЖИЛСЯ В МОЮ ПОСТЕЛЬ И СМЯЛ ЕЕ!
— зарычала Настасья Петровна не так громко.
А Мишенька подставил скамеечку, полез в свою кроватку и
запищал тоненьким голосом:
— Кто ложился в мою постель!
И вдруг он увидел девочку и завизжал так, как будто его режут:
— Вот она! Держи, держи! Вот она! Вот она! Ай-яяй! Держи!
Он хотел ее укусить.
Девочка открыла глаза, увидела медведей и бросилась к окну.
Окно было открыто, она выскочила в окно и убежала.
И медведи не догнали ее.
запищал тоненьким голосом:
— Кто ложился в мою постель!
И вдруг он увидел девочку и завизжал так, как будто его режут:
— Вот она! Держи, держи! Вот она! Вот она! Ай-яяй! Держи!
Он хотел ее укусить.
Девочка открыла глаза, увидела медведей и бросилась к окну.
Окно было открыто, она выскочила в окно и убежала.
И медведи не догнали ее.
"РЕПКА" (р.н.с.)
Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая.
Пошел дед репку рвать: тянет-потянет, вытянуть не может!
Позвал дед бабку:
бабка за дедку,
дедка за репку -
тянут-потянут, вытянуть не могут!
Позвала бабка внучку:
внучка за бабку,
бабка за дедку,
дедка за репку -
тянут-потянут, вытянуть не могут!
Позвала внучка Жучку:
Жучка за внучку,
внучка за бабку,
бабка за дедку,
дедка за репку -
тянут-потянут, вытянуть не могут!
Позвала Жучка кошку:
кошка за Жучку,
Жучка за внучку,
внучка за бабку,
бабка за дедку,
дедка за репку -
тянут-потянут, вытянуть не могут!
Позвала кошка мышку:
мышка за кошку,
кошка за Жучку,
Жучка за внучку,
внучка за бабку,
бабка за дедку,
дедка за репку -
тянут-потянут, - вытянули репку!
"ПЫХ" (р.н.с.)
Жили-были дедушка, бабушка да внучка Алёнка.
И был у них огород.
Росли в огороде капуста, свеколка, морковка и репка жёлтенькая.
Захотелось однажды дедусе репки покушать.
Вышел он в ого-род.
Идёт-идёт, а в огороде жарко да тихо, только пчёлки жужжат да комарики.
Прошёл дед грядку с капустой, прошёл грядку со свеколкой,
прошёл грядку с морковкой... А вот и репка растёт.
Только наклонился, чтоб репку вытащить, а с грядки кто-то как зашипит на него:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх! Не ты ли это, дедка? Не за репкой ли пришёл?
Испугался дед и бежать. Бежит мимо морковки, бежит мимо свеколки...
Аж пятки сверкают.
Еле-еле до хаты добрался.
Сел на лавку, отдышаться никак не может.
— Ну что, дед, принёс репку?
— Ох, бабка, там такой зверь страшный сидит, что я еле ноги унёс!
— Да полно, дед! Я сама пойду, уж, верно, репку принесу...
— Ох, бабка, там такой зверь страшный сидит, что я еле ноги унёс!
— Да полно, дед! Я сама пойду, уж, верно, репку принесу...
И пошла бабка в огород, а в огороде жарко да тихо,
только пчёлки жужжат да комарики звенят.
Шла-шла бабка мимо грядки с капустой, мимо грядки со свеколкой,
Шла-шла бабка мимо грядки с капустой, мимо грядки со свеколкой,
мимо грядки с морковкой.
Идёт бабка, торопится...
А вот и репка. Нагнулась бабка, чтобы репку вытащить,
Идёт бабка, торопится...
А вот и репка. Нагнулась бабка, чтобы репку вытащить,
а из борозды как зашипит на неё кто-то: — Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх! Не ты ли это, бабка? Не по репку ли пришла?
Испугалась бабка да бежать.
Бежала-бежала она мимо морковки, мимо свеколки, бежала мимо капусты.
Испугалась бабка да бежать.
Бежала-бежала она мимо морковки, мимо свеколки, бежала мимо капусты.
Еле-еле до хатки добралась.
Села на лавку, тяжело дышит, отдышаться не может.
— Ой, дедка, твоя правда! Кто-то там под кустом сидит, страшный такой, и пыхтит.
Еле-еле ноги унесла!
Поглядела на деду с бабкой внучка Алёнка, пожалела их и говорит:
— Я принесу репку!
Пошла Алёнка в огород. А в огороде жарко да тихо,
Поглядела на деду с бабкой внучка Алёнка, пожалела их и говорит:
— Я принесу репку!
Пошла Алёнка в огород. А в огороде жарко да тихо,
только пчёлки жужжат да комарики звенят.
Шла-шла и пришла к тому месту, где репка росла.
И только наклонилась она, чтоб репку вытащить, а с грядки как зашипит кто-то:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх! Не Алёнка ли это? Не по репку ли пришла?
Засмеялась тут Алёнка и как крикнет звонким голоском:
— Так! Это я, Алёнка! Бабке с дедкой за репкой пришла.
А на грядке кто-то снова как запыхтит:
Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх!
Нагнулась Алёнка над грядкой, чтоб разглядеть,
кто там такой страшный сидит, и вдруг увидела:
лежит на грядке какой-то колючий клубочек,
глазками-бусинками поблёскивает и пыхтит:
— Пшш-ппы-ы-хх!
— Пшш-ппы-ы-хх!
Засмеялась девочка:
— Ах ты, ёжик, ёжик колючий! Это ты дедушку с бабушкой напугал?
Это ты их домой прогнал?
А ёжик вытянул кверху острую мордочку и опять:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх!
Потянула Алёнушка репку раз, потянула другой и третий и вытянула репку.
А ёжик вытянул кверху острую мордочку и опять:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх!
Потянула Алёнушка репку раз, потянула другой и третий и вытянула репку.
Да такую большую, круглую да жёлтенькую. Сладкую-пресладкую.
Взяла Алёнка репку, ёжика в передничек положила — и домой.
Бежала мимо морковки, бежала мимо свеколки, бежала мимо капусты.
Быстро-быстро бежала! И мигом к своей хатке прибежала.
А навстречу ей дедка с бабкой вышли. И спрашивают:
— А где же репка?
— А вот вам и репка!
Обрадовались тут дедка с бабкой:
— Ну и внучка у нас! Ну и Алёнушка! Молодец девочка!
— А где же репка?
— А вот вам и репка!
Обрадовались тут дедка с бабкой:
— Ну и внучка у нас! Ну и Алёнушка! Молодец девочка!
А как же зверь этот — Пых страшный? Не испугалась ли ты его?
Раскрыла тут Алёнка передничек:
— А вот вам и Пых!
Раскрыла тут Алёнка передничек:
— А вот вам и Пых!
Засмеялись старички:
— Ну и молодец Алёнка! Ну и смелая девчонка!
Комментариев нет:
Отправить комментарий